 Плотные сумерки начинали обволакивать землю. Зимний день угасал на глазах. Мороз к вечеру усиливался, и в лесной тишине слышно было, как изредка потрескивают от его дыхания сухие деревья.
Но человек, медленно идущий по свежей лыжне, не замечал холода. Шёл он как-то странно, подволакивая к себе левую ногу. Иногда, глухо постанывая, останавливался и, навалившись грудью на суковатую палку, отдыхал.
Смертельная схватка
Собака, которая бежала впереди, тоже останавливалась и, тихо поскуливая, принималась зализывать ободранный израненный бок. Она как-то виновато поглядывала на хозяина, словно чувствовала, что косвенно и сама была причиной случившегося. Наверное, ожидала упрёков, а быть может, и ругани, но человек, идущий позади, успокоительно бормотал: «Ничего, Найдушка, теперь уж близко. Доползём как-нибудь…»
В душе он проклинал только себя за такую непозволительную в его лета и при таком опыте оплошку. Её бы вполне мог допустить молодой, начинающий охотник, но только не он, давно уже бывший с тайгой на «ты». Впрочем, имелись здесь и смягчающие обстоятельства: за сорок лет охотничьего стажа ему ни разу не приходилось встречаться с рысью. Завалив трёх медведей, около двух десятков лосей, не считая куниц, белок, зайцев и боровой дичи, он довольствовался лишь рассказами других охотников о повадках лесной кошки. В тот день пути их всё-таки пересеклись.
Услышав истошный лай Найды, он понял, что это не белка и не куница, а какой-то крупный зверь и, судя по всему, зверь этот не собирается никуда уходить — лай не отдалялся и не приближался. Выскочив на небольшую поляну, он увидел (впервые живьём) на огромной сушине распластавшуюся на суку рысь. По историям, связанным со встречами с этой разбойницей, он представлял её гораздо крупней и агрессивней. Его Найда заходилась от лая, вставала на задние лапы, царапала передними сухой гладкий ствол, а пятнистая кошка невозмутимо поглядывала на неё сверху и только изредка открывала пасть и злобно шипела, показывая белые крепкие клыки.
Скорей всего, будь рядом другое дерево, она бы перемахнула на него, но другого дерева поблизости не было…
Несколько решений выхода из возникшей ситуации мелькнуло в голове охотника, и главное из них — отозвать собаку и уйти от греха подальше. Однако неизвестно было, как бы повёл себя зверь, услышав его голос. Пока он, похоже, не замечал его, играя в гляделки с лайкой. Быть может, он бросился бы сверху на собаку, а может, просто попытался бы уйти по снегу. Но так или иначе поединок с Найдой был неминуем, и кто знает, кто бы победил в этой схватке. И по всему выходило, что немедля надо стрелять, пока собака не сцепилась со зверем. В обоих стволах были патроны с крупной дробью, но перезаряжать было некогда. Счёт в прямом смысле шёл на секунды.
«С близи-то дробь кучно ударит»,— подумал он и сделал ещё два скользящих шага.
И тут рысь повернула голову в его сторону…
Когда рассеялся пороховой дым, он понял, что рысь жива и из последних сил клыками и когтями, лёжа на спине, защищается от наседающей собаки. Бросив ружьё в снег и выхватив охотничий нож, он кинулся на выручку Найде.
По истечении пяти лет Юрий Павлович К. и сам не может точно сказать, сколько времени продолжался тот бой.
— Может, десять минут, а может, и поболе. Как во сне всё происходило. Я её ножом, значит, а она клыком да когтем. Теперь только на милость Божью уповаю, чтобы брюхо не зацепила. Тут бы и конец пришёл. С выпущенными-то кишками далеко не уйдёшь…
— Ишь, собаке пособить надумал, а о себе и заботы нет,— ворчит его верная половина, скоротавшая с ним под одной крышей без малого полвека.—
Я ещё совсем мала была, а помню, как дядя Яков, брат мамин, рассказывал, как рысь сверху на охотника прыгнула. Он под ёлкой сидел и в манок рябчиков подманивал.
— Брехня! — убеждённо говорит Юрий Павлович. — И быть такого не может, чтобы рысь на человека кинулась. Да она, как только учует его, подальше в самую глухомань схоронится.
Захочешь жить — вылечишься
Мне трудно определить, кто из них прав, да и волнует меня другое. Хочется узнать, как истекающему кровью человеку, с прокушенной ногой, с располосованной когтями грудью, удалось по морозу, по снегу доковылять до охотничьей избушки, обработать своими, подручными средствами, без всяких медикаментов, рану и вылечиться, не допустив заражения.
— Захочешь жить — вылечишься, — довольно посмеивается хозяин. — Тайга, брат, на лекарства богата. У неё медикаментов-то, поди, поболе, чем в иной аптеке. Надо знать только, где их взять да как применить правильно.
Тут он загибает штанину, и я вижу возле щиколотки по четыре аккуратных углубления с той и другой стороны.
— Два раза, кажись, тяпнула. Я в горячке-то и не считал. Вот и на груди украшение оставила, — он расстёгивает рубаху и показывает несколько розоватых борозд.
— Значит, от той роковой сушины, где рысь сидела, километра четыре было?
— Примерно так. Я ведь специально не измерял. Шёл, как в дурмане каком-то. Голова, видать, от потери крови кружилась. А мороз-то мне как раз добрым помощником обернулся. На холоде кровь нешибко бежала. Но штанину у растопленной печурки оттаивать пришлось. Задубела, смёрзлась.
В избе у меня и травы сушёные, и коренья. Женьшеня нет, конечно, но и они немалую целебную силу имеют. Если всю аптеку перечислять, то и пальцев на руках не хватит. Тут и волчьего лыка корень, и шиповника, и лопуха, и дикой жимолости, и кора осины, и шишки ольхи, и черёмуха с малиной сушёные. Мёртвого с того света своими снадобьями вернуть могу. А я ведь живой был, хоть и помятый изрядно. И вот первым делом я пихтовой хвои в чугунке заварил. Нарубил топориком мелко-мелко, кипятком залил, вскипятил, а когда поостыл отвар, все раны им промыл. В баночке из-под кофе у меня смолка сухая еловая хранилась, в другой — сосновая. Смешал я их в одинаковых пропорциях, растолок, растёр и получился у меня порошок живичный. Им и присыпал свои боевые ранения. К утру чую: жар донимает и в ноге будто прострелы идут. Криком кричать хочется. Да что там хочется — сам из горла наружу рвётся. На ногу глянул, а она от подошвы к колену пухнуть да синеть начала. Ну, думаю, ежели кость задело, худо дело моё. Но духом не падаю. Тут самое главное — твёрдость и спокойствие сохранить и в панику не вдаваться. Начал дедовы советы припоминать — он всю жизнь по тайге с ружьём шастал и меня с собой таскал. (Отца-то мальцом с войны не дождался.) Учил, что нужно в любом случае делать. И вспомнил рецепт бальзама целительного. Для приготовления его опять же живица еловая понадобилась, масло подсолнечное, мёд и воск. Живицу надо на водяной бане растопить либо в 90-процентном спирте. И всё нашлось в моём хозяйстве, кроме воска и спирта. Водка была, а спирта не припас. Свечи тоже парафиновые, а не восковые. Ладно, думаю, смолку еловую на водяной бане растоплю и обойдусь без воска. Так и сделал. Смешал всё в равных количествах, смазал хорошенько раны, а на ногу тампон с этим бальзамом наложил и чистой тряпицей перевязал. На груди следы от когтей не шибко глубоки оказались. Телогрейка да свитер из овечьей шерсти грубой домашней вязки выручили. Так что и перевязывать не стал. Между делом, бок у Найды осмотрел — ничего страшного. Сама залижет, думаю. Так оно и вышло. А я кумекаю: раз тебе твоя слюна помогает, значит, и мне поможет. К вечеру стал повязку менять и, прежде чем бальзамом своим воспользоваться, раны-то медком слегка смазал да и дал Найде полизать. Она это с большой охотой проделала. Вспомнил к тому же, что где-то в кладовке туес с медвежьим жиром должен быть. Отыскал и вместо воска стал использовать. Про себя-то и мыслю: хуже не будет, а жир этот издревле в народной медицине использовали.
Подарок от рыси
Два дня прошло — чую: не спадает температура, жар к вечеру донимает. И от этой напасти средство в моей аптеке нашлось.
Опять же коры осиновой намельчил, снадобье сделал. Ст. л. пол-литром кипятка заварил, как хвою пихтовую, и попивал по полстакана четыре раза в день. Она, кора-то осиновая, навроде аспирина действует: и жар сгоняет, и работу сердца улучшает, и внутреннее воспаление снимает.
На четвёртый день, наверное, опухоль спадать начала и синева уменьшилась. А по избе-то всё на одной ноге прыгаю. На другую больно приступать. Что-то наподобие костыля изготовил и передвигаюсь от лежака к печке да к кладовке. На пятый день вода в ушате кончилась. Хошь не хошь, а на реку ползти надо. Взял туес побольше — сам и плету туеса-то — и поковылял с костылём под мышкой.
Ничего, два раза завернулся.
— Но ведь кроме воды для отваров и питаться чем-то нужно было?
— Да, первые-то два дня о еде и не думалось даже. Сухарь в рот не лез. К тому же как я мог без продуктов остаться, коли ружьё всегда при мне. В кладовке сухарей полмешка, мука, туес мёду, полтуеса жира медвежьего, масла постного большая бутыль… накануне двух тетеревов подстрелил, да и рысь подарочек подбросила.
— Рысь — подарочек?
— Ну да, — смеётся охотник, — зайчатинки на жаркое. Она, вишь, зайца изловила, а закусить-то и не успела. Найда на дерево её загнала. Зайца-то я после боя на хребет приторочил и в избу доставил. Так и лежал в холодной кладовке, пока у меня аппетит не прорезался…
— А рысь так и осталась?
— Куда же я с зайцем да с рысью? Снегом припорошил и оставил под сушиной. Если повезёт, думаю, не тронет другое зверьё, приду заберу. Через две недели только наведался, целенькой моя кошечка оказалась. Вот только горностайка, видать, ушки да кончики лап оглодал. Шкуру, когда оттаяла, снял кое-как, выделал. Шапку хотел местному скорняку заказать, да Петровна отговорила. Пусть, говорит, заместо коврика у кровати лежит.
Мох вместо хлеба
Мысленно я снова переживаю всю услышанную одиссею, а точней, робинзонаду, приключившуюся с хозяином, а он между тем продолжает:
— Ты вот питанием моим интересовался, а я тебе скажу, что одну зиму вместо сухарей мох ел.
— Мох?
— Самый настоящий. Тогда у меня ещё кладовочки не было. После к избе пристройку-то сделал. Нужда заставила. Продуктишки вначале в лабазе хранил. Между двух ёлок на сучья пару слег положил и на них навроде шалаша устроил. Там и хранил припасы. Однажды с охоты под вечер возвращаюсь — батюшки! — лабаз мой разворочен, а вокруг следы медвежьи. Голодный шатун в гостях побывал. Почти все сухари сожрал, мешок с мукой когтями располосовал. Часть слопал, часть на снег вытрусил. Медком, конечно, тоже не побрезговал. В первую очередь умял, наверное.
«Ах ты,— думаю,— сволочь косолапая! Оставил меня без хлебушка…» Гречинка-то на столе не выводилась, но как-то не сытно было без хлебушка. Шатуна того я через пару дней всё-таки завалил, но радости мало — ни муки, ни сухарей он ведь не вернул. Сижу как-то вечерком, пустые гильзы снаряжаю — и вдруг осенило. Вспомнилось, как два года после армии с геологами по приполярной тундре шатался. В той экспедиции ненец был. Даже фамилию запомнил — Явтысый. Мы с ним по нашей страсти к охоте и сблизились. Много полезного я от него узнал, и, кстати, про мох этот тоже он поведал.
По-настоящему-то он исландским лишайником называется, и на Севере его — как у дурака махорки. Вот ненцы и чукчи и используют его вместо хлеба. Надо сказать, что в натуральном виде он горчит, поэтому вымачивают его прежде в течение суток либо в растворе соды, либо щёлока. Щёлок тоже сами изготовляют. Настаивают обыкновенную древесную золу в воде. На литр воды требуется 50 г золы. Сутки мох этот в щелочном растворе держат, а после ещё сутки — в чистой воде. Потом сушат и измельчают в муку. Эту муку к ржаной добавляют и пекут хлеб или лепёшки. Отчего бы, думаю, и мне этот способ не попробовать.
Остатки муки из мешка вытряхнул — около 5 килограммов набралось — да со снегом смешанную тоже в избу занёс, высушил. После в ближайший борок за мхом отправился. Снег деревянной лопатой разгрёб да граблями и драл его. За два дня с мешок примерно надрал. Сделал всё, как Явтысый рассказывал. Не скажу, чтобы вкусно, но съедобно. Полтора месяца, экономя, с таким хлебушком жил.
— Может, и меня им угостишь? — в шутку спрашиваю у охотника.
— И угостил бы, — разводит руками Юрий Павлович. — Да нынче он как-то ни к чему. В магазине готовый берём, а туда лишайниковой муки не примешивают.
Николай Антонов
|
